Книги

ПОЛУБОГ НА ПОБЕГУШКАХ. Захар Прилепин

понедельник, 2 июня
ПОЛУБОГ НА ПОБЕГУШКАХ

Мне всегда казались неправдой писательские рассказы о том, что создаваемые тексты как-то действуют на их создателей: все мы помним слова Толстого о том, что учудила его Наташа Ростова - «вышла замуж».

Как так, - иронизировал я, - какая ещё Наташа Ростова, какое замужество — разве мы не хозяева и полноценные властители того о чём пишем?



Огромная книжка под названием «Обитель» принудила меня пересмотреть эту наивную убеждённость.

Сорок центральных героев, бОльшая часть которых имеет тех или иных прототипов, были мной неразумно выпущены на волю. Позавчера они значились как фамилии в документах, отчётах и сводках, с плюс-минус известной мне биографией, выглядевшей строго и сухо.

Я писал эту книгу почти четыре года. Четыре года назад вместе с моим другом, режиссёром Сашей Велединским мы приехали на Соловки, в Соловецкий монастырь, имея смутное желание получить какую-то, что называется, творческую выгоду с этой поездки. Я хотел написать небольшую повесть. История, которую я хотел рассказать в целом была мне ясна.

И я, ничтоже сумняшеся, взял несколько человек из той жизни, из той истории, с целью использовать их судьбу в сугубо личных целях.

Прошёл год. Потом прошло два. Повесть превратилась в большой текст, большой текст превратился в огромный, роман стал напоминать то, что пышно называется эпопеей.

Эти люди были живыми — и теперь они яростно потребовали продолжения жизни. «Мы были — так верни нас, если ты в силах». На третий год я почувствовал себя внутри огромного хоровода, который руководит мной.

Всё это звучит, как кошмарное кокетство, но это не я занялся этой книгой, а она занялась мною. Да.

Жизнь эта обрела плоть и кровь, и стала действовать на меня куда сильнее, чем я мог действовать на неё. Она диктовала мне себя. Насколько я смог, я расшифровывал эту диктовку.

Ужас, ужас, но так вышло. В моём телефоне до сих пор хранятся десятки, если не сотни записей — чужие слова и поступки, которые приходили ко мне (вспоминались мне?) в самых различных ситуациях: во время прогулки, в самолёте, за пьяным столом, во сне.

Ожившие люди — мне так кажется, быть может, это моё заблуждение — подсказывали, как всё было на самом деле. Я торопился записывать за ними. Я еле поспевал. Я ощущал себя полубогом — люди, сошедшие под землю — вновь ожили. Но я был полубог на побегушках: моя воля не значила почти ничего.

Теперь, спустя четыре года работы, когда книжка была подписана в вёрстку, я твёрдо знаю:
всё так и было.
Всё так и было.

Соловецкие лагеря, половина лета и половина осени в конце 20-х годов. Контрреволюционеры, каэрки, священники, блатные, чекисты, чекистки, белые и красные, беспризорники и красноармейцы, воры и грабители, поэты и сумасшедшие, невинные и виновные — все они в одном месте, выживающие и страдающие, мои близкие, моя родня.

Как я люблю их. Как с ними хорошо. Из своей беды они помогают мне в моей кутерьме. Я уже не могу от них убежать — а куда?

В России везде простор: бежать некуда. На Соловках - как говорили тогда попавшие под большевистскую длань, под большевистскую метлу — Бог близко. Бог близко на Соловках. Последний аккорд Серебряного века. Великий исход тысячелетней России. Великий приход России неубиваемой, негасимой.

Насколько я смог, я услышал и записал. Теперь мне не стыдно: мне легко, как никогда. Эта книга была — как пожизненная влюблённость. Влюблённость - сопровождающаяся тем пронзительным, кромешным чувством осознания того, что всё закончится - и не закончится ничего. Бог есть, Россия — Родина, я человек.